Сапоги с фронта

Рассказ Василия Снегирёва

Василий Фёдорович Снегирёв родился 5 августа 1938 года в селе Лебяжье Далматовского района в крестьянской семье. Детство его пришлось на военные годы, этим многое сказано. Теме военного детства посвящены две его книги: «Раноставы» и «Падера». О послевоенной жизни села написана книга «Раскалица». Член Союза писателей России с 1991 года. Публиковался в журналах «Урал», «Тобол» .

Закончил ШГПИ, факультет русского языка и литературы. Работал учителем, занимал должность директора школы, в том числе в Шатровском районе с 1965 по 1972 годы, был литературным сотрудником в районной газете «Вперёд» (с. Уксянское, оно тогда было районным центром), диспетчером на заводе ЖБИ-2, контролёром на Курганском машзаводе, приёмщиком на железной дороге. В настоящее время проживает в д. Савино Каргапольского района.

Василий Фёдорович Снегирёв вместе с женой Анастасией Степановной воспитали двоих детей — сына и дочь. Их дочь Ирина Васильевна Стебенькова работает директором Терсюкской средней школы.

За всю войну в колхозе днем с огнем не найдешь сытых лошадей. Дошли, бедняги! Кости да кожа. И не диво: из оглобель не выпрягались. А Мохортику — он самый дюжий и выносливый — доставалось. Каждую среду ещё и в Новопетропавловку туда и обратно без малого тридцать вёрст. На нём ездила за почтой тётя Куша.

Мы ждали её с нетерпением. Хоть и знали, когда она приедет, а убегали к казённым амбарам спозаранок. Когда завидим подводу из первого колка, сердце от радости подпрыгнет. Ринемся навстречу, а расстояние не меняется: кажется, меринок всё на одном месте топчется. Видим уже, как Куша взбадривает его плёткой. Ох уж не ходкий! Дождались. Смотрим с надеждой в лицо почтальонки. Она сияет, раздаёт письма, по-матерински воркует: «На, Коля, бери, Саша...». Быстро расхватываются солдатские треугольники.

А мне не досталось, передавило от слез горло.

- Не плачь, Алёша, в следующий раз и тебе привезу.

А сама отвернулась, со слезами прижала сына Ваньку и сказала: «Нам тоже тятя послал письмо».

Ванька подпрыгнул, повис на шее матери.

- Ловко, у тебя мать почтальонка, – выдавливаю я.

Как-то прибегает ко мне Ванька. Весь цветёт. Выговорить не может. Мне же и говорить нечего. Вижу — сапоги на нём, хоть смотрись.

- Откуда?! - кричу.

- С фронта, от тяти!

Руки в разбежку — готов всех обнять. Не то поёт, не то кричит — не поймешь:

- Сапоги мои сапожки,

Обтянули мои ножки...

Одурманило его счастье. Ещё бы! Подумать только сапоги с фронта, от отца! Глядишь, и не узнаёшь: он или не он. Подойти и то неловко: был свой парень и вдруг стал недотрогой. Да и нос: коковкой вверх, задиристый. Красуется Ванька. Аж противно смотреть. Но я его прощаю. Получи я такой подарок, похлеще бы номер выкинул.

- Пойдем в школу! - зовёт Ванька.

- Рано ещё.

- Чо рано-то?

- Часок в коридоре подурим.

- В чём пойду? Брат в пимах убежал.

- Бывай.

Ванька щелкнул каблуками и шагнул к дверям. Так бы и вылетел за ним. Куда денешься? Сиди теперь, жди брата. И тот тоже хорош! Наговорил сто верст до небес: посиди, мол, я мигом слетаю к Ваське Обухову. Уж не первый раз обманывает. Придёт домой — больше не получит пимы.

Школа стояла на другом конце деревни, под самым Кривым болотом. Но я и не заметил, как очутился в школьном дворе. С высокого сугроба, вровень с крышей дровенника, прямо на меня катились ребята. Володька Прямой, прозванный так за высокий рост, подложив сумку, летел первым, вдогонку Вовка Жуков, рядом с ним вниз головой «пылил» на животе Толька Задорин. Наискось от крыльца, где стоял Ванька, в момент выросла куча-мала. Володька подскочил к Ваньке.

- Пошли.

- Не-е.

- Заелся?

- Брось ты, - и с жалостью взглянул на сапоги.

- Чо на них смотреть.

- Ага, они же тятины, надо беречь.

- Так-то ты не поиграешь сроду.

Володька, пролетая мимо, зацепил Ваньку, и тот, сковырнувшись, врезался в снежный занос. Над ним взметнулись сапоги и ухнули в снег. Из рыхлого намета торчали Ванькины голые ноги. Они двигались и стригли воздух. Купаясь в снегу, он еле-еле перенырнул сугроб и пополз к сапогам. Володька отбросил их.

- Отдай! - заревел Ванька.

- Кому они нужны? Бери!

Ванька вновь пополз:

- Чо тебе надо от меня?

- Не хвастай, - заржал с издевкой Прямой и вновь отбросил подальше сапоги.

- Ну и подавись ими.

Я не выдержал, налетел на Володьку:

- Брось издеваться!

Но Ванька выскочил из сугроба и через весь школьный двор, сверкая босыми ногами, умчался в класс. Больше я не видел его в сапогах. То ли мы виноваты, то ли другая причина, не знаю. Всё перебрал я однажды ночью. Но ни ветер, ни пурга за окнами не дали ответа. А тут ещё стук в ставень.

- Кто там? - спросила мама.

- Аня, милая, открой, - слышу голос с крыльца.

- Чо не спится в такую непогодь?

Я увидел тётю Кушу. Волосы растрёпаны, перепутаны снегом. Что случилось? Она подошла к столу, положила какой-то свёрток и громко зарыдала:

- Прости меня, Аня!

- За что? - отшатнулась мама.

- Боязно говорить-то. Хотела своё горе скрыть, а получилось...

- Да что случилось-то? - спрашивала мать подругу.

- Скверно я поступила с вами, скверно! Ради кого? Ради своих же детей. Скрывала от них, не говорила про отца, что погиб. Письма писала от него, читала им, радовала их. Зачем обманывала, зачем?! Теперь вот сама потеряла рассудок.

- Кушенька ты моя, подруженька, - запричитала мама.

Две женщины, обхватив друг друга, плакали громко, надрывно. Потом тётя села на край скамейки, откинула прядь поседевших волос, выпрямилась.

- Пойми меня правильно, Аннушка. Не хотела я, не хотела, - заговорила она. - Ведь ради детей, чтобы они верили, знали, что папа их жив. Вот ведь что натворила!..

- Не понимаю я, о чём ты говоришь?

- Я... я посылку вашу взяла.

- Какую?

- Вашу, вашу, Аннушка, - и указала на свёрток.

Мать подбежала к столу и развернула половичную тряпку, из неё выпали сапоги.

- Кто их выслал?

- Друзья твоего мужа.

Маму сразу перепоясало.

- Воды! - крикнула Куша. - Быстрей, быстрей!

Мама открыла глаза: «Что с Колей?»

Куша дрожащими руками достала измятую бумажку и тихо прочитала: «Ваш муж героически погиб, защищая Родину. В память о нём высылаем сапоги....»

Мать повалилась и стукнулась о край скамейки. Над бровью показалась кровь.

- Мамочка, мамочка, проснись! - безудержно ревел я. - Что же наделала, тетя Куша, зачем принесла сапоги и страшную весть?

- Вот оно горе-то, - всхлипнула, очнувшись мама. Глубокая морщина перечеркнула её лоб. От неё много разбежалось канавок-лучинок. Лицо потемнело, словно обуглилось. Больше мы ничего не видели — погасла лампа: керосин кончился. А те утренние лучи, просачивающиеся сквозь щели ставней, не захватывали нас, падали возле кровати. Мы сидели в темноте, прижавшись друг к другу. Вдруг послышался голос пятилетнего Шурки:

- Мама, я ись хочу.

Она вскочила, всплеснула руками:

- Чем я вас покормлю. Вчера ведь последнюю картошку сварила.

И вонзила глаза в сапоги, ровно нашла спасение. Подняла их с полу и начала перекладывать их с руки на руку. Потом подошла к окну. Сквозь щели били лучи света. Гладила зубцы взъёмов, стучала пальцем в подошву, щупала дырку вверху голенища. Она была круглой, края ровные, но чуть-чуть подожжёны. У мамы слёз и тех не осталось. Выкатились лишь три капли и упали на голенище. Она поднесла к губам сапоги, поцеловала и, завернув их в ту же Кушину тряпку, вышла из дому. Пришла к обеду. В руках полнехонькие два ведра картошки. Мы надрезали её, посыпали в прорезь соль и садили вокруг трубы, вдоль раскаленной печи. Картошка щёлкала, подпрыгивала, только успевали переворачивать. Не дождавшись, ели полусырой. Но тут опять заговорил Шурка:

- Мама, а где сапоги?

- Променяла, сынок.

Осталось у нас от отца теперь одна фотокарточка. Сидит он с друзьями. На всех военная форма, фуражки с красными звездочками. Среди них Иван Брюханов. Он из Пятилетки, призывался и служил с отцом вместе. И потому были преданы друг другу. Вскоре после смерти отца комиссовали по тяжёлому ранению Ивана. Из лазарета он ехал долго. С пересадками, с остановками добирался до Шадринска почти месяц. Слез на перроне, да не было попутной подводы. Повернул на базар с надеждой кого-нибудь встретить из своей деревни. Тут и увидел Прасковью Левишну. Сперва не узнал. Уж больно изменилась. Война — не фунт изюма. Зато она сразу узнала Ивана. От неожиданности даже выпал из рук узелок, из него выскользнули сапоги. На одном из голенищ зияла дырка.

- Где взяла? - спросил Иван.

- В Лебяжье выменяла.

- Продавать несёшь?

- Хоть бы хлебца кто дал. Давно уже ребята не видели.

- На вот, - вытащил из вещевого мешка буханку хлеба Иван.

- Своим ребятам оставь. Они тоже голоднёхоньки.

- Продай, Левишна.

- Береги хлеб. Сапоги без тебя кто-нибудь купит.

- На обе буханки, только отдай.

Не удержалась Прасковья и вместе с платком отдала Ивану сапоги. А через неделю он приковылял с ними к нам:

- Не забывайте, сынки, отца.

… Мы носили их по великим праздникам: Шурка — Первого мая, а я — Девятого.

Комментарии

Добавить комментарий

В Москве 29 октября 1918 года состоялся первый Всероссийский съезд рабочей и крестьянской молодёж

Все новости рубрики Ветераны